Юрий ЮРИН

Учредитель & издатель журнала "ГОРОЖАНИН" 



Автобиография (обновленная)

Когда я был маленький, я очень любил рвать всякие бумажки - газеты,
книжки, но особенно журналы… Наверное, поэтому и издаю с 30 мая 1998 года в
Николаеве первый николаевский журнал о личностях "Горожанин"…

Юрин Юрий Алексеевич (это не псевдоним, ф.и.о. - настоящие) появился на свет 4 июня 1961 г. в посёлке Чернянка, роддоме №1 Белгородской области государства СССР. Русский. 
Родители из простой крестьянской семьи,мама-парикмахер,папа-шофёр(умер "от водки"в 1967 г. - бабушка (1913 г.р., жива-здорова до сих пор) из "раскулаченных"...
В детстве мечтал стать космонавтом, как мой великий тёзка Юрий Алексеевич Гагарин...

С 1967г. живу в городе- корабелов Николаеве, который полюбил и ни куда отсюда уезжать не собираюсь... Женат на москвичке Оле (курортный роман, который счастливо длится с лета 1982 года, познакомились на пляже в Сочи), cын Андрей 1983 г.р., мастер спорта международного класса по автомодельному спорту и дочь Юлия 1989 г.р., которые помогают мне во всём.

Срочную службу (1980-1982) проходил в городе-герое Севастополе, Военно-Воздушные Силы Черноморского флота, на "байдарке", в звании "матрос".

Образование - незаконченное высшее, Московский технологический институт службы быта (1982-88 гг).
Потому, как бросил все в лихом 1988, да с головой окунулся в челночный бизнес: Румыния - 6 рейдов, Турция - 9 раз, Китай - 3 раза, Германия - 2 раза, Польша - 6 лет (тут счёт не вёл). На жизнь семье хватало. Даже пригнал себе в 1993 году ВАЗ-"копейку", на которой упрямо разъезжаю и поныне.

Как я уже говорил с 30 мая 1998 ( ! ) года издаю знаменитый Первый Николаевский журнал о Личностях "Горожанин".
Действительно знаменитый. И успешный. За что низкий поклон всем горожанам, сделавших Журнал таким: Валерию Карнауху и Василю Фляку, Дмитру Креминю и Андрею Антонюку, Стивену Вингейту и Александру Подольскому, Ярославу Индикову, Юрию Минину,Александру Кабанову, Надежде Макаровой, Роману ЗАБЗАЛЮКУ, Анатолию Дюмину, Вадиму Мерикову, Фёдору Бедину, Роману Прийменко, Николаю Вороненко, Владимиру Чайке, Алексею Гаркуше, Игорю Бурбе, Олегу Богомазу, Вадиму Мерикову, Владимиру МАТВЕЕВУ, Николаю Круглову, и многим-многим другим... 
И, конечно же, Ниночке Войтовой,Косте БОРЕСЛАВСКОМУ и Танюше Курелёнок!
К бизнес-конкурентам отношусь по-философски. Новые журналы постоянно возникают (что очень здорово!) и… исчезают, а "Горожанин" остаётся стабильным (114 номеров) авторитетным изданием Николаевщины, и жить ему - долго, пока живут люди, которые любят город Николаев!

Член Николаевского Морского собрания. Член Национального Союза журналистов Украины. Беспартийный.
На государственной службе, кроме как 2 года матросом, не работал ни единого дня. Иногда, (особенно последнее время), об этом жалею...

Хобби: журнал "Горожанин" и "Частные беседы Юрия Юрина" (в личной коллекции более 200 интервью с горожанами Николаева и с заезжими "звёздами"...), телепроект на областном телевидении "Стоп-кадр с Анеттой Рашевской"...

А еще рыбалка (без охоты), фотография (впервые взял в руки камеру "Смена-8м" в третьем классе восьмилетней школы №3), бильярд (и по-взрослому: с 2004 года в бильярдном клубе "Мавзолей" регулярно проходят турниры за переходящий Кубок Журнала "Горожанин" - "Золотой бык"), сауна, шахматы (трёхкратный чемпион среди журналистов Николаева), гольф(мечтаю дожить до того времени когда в Николаеве откроется ПЕРВЫЙ ГОЛЬФ-КЛУБ)...
Люблю отдыхать на Кинбурнской косе и под АЛУШТОЙ в палаточном городке в последнее время увлёкся Одноклассниками.Ру...
Настольная книга - "Золотой телёнок" Ильфа и Петрова, любимая поэзия - А.С.Пушкин, Дмитро Креминь, Аркаша Суров и Галка Галкина, любимые исполнители - А.Розенбаум, Г.Лепс и Анатолий Корж...
Любимый алкогольный напиток… нет, пока приостановил этот процесс, понял: может плохо кончится!
Любимый праздник - жизнь.

Любимый город - Николаев.
Самая уважаемая историческая личность - моя мама!

Кто хочет познакомиться лично со мной или с моими проектами, звоните 59-14-54 либо 8(068)114-88-30

С уважением к Вам и к Вашему делу,
Юрий ЮРИН.
05.05.2009г.

Вместо вступления
«И будет сиять таким чудным светом
Дом, построенный на песке?!»
Сергей Чекмарев.

Писать автобиографию, думалось мне прежде, легче легкого. Все действующие лица тебе хорошо известны. Связанные с ними сюжетные линии тоже. Перекладывай все из своей памяти в компьютерную и делу конец. Но когда сел за ноутбук, то понял обманчивую легкость задуманного. А как из бесчисленного разнообразия лиц, многолетнего потока событий выбрать главное? Чтобы и самому разобраться в таинствах формирования собственного характера. И чтобы читатель понял, чем вызван тот или иной поворот в твоей судьбе, почему ты поступал в жизни именно так, а не иначе.
В технике есть такое понятие как направляющие. Это – устройства, которые определяют траекторию перемещения всего механизма или агрегата. Вроде рельс, задающих путь движения колесному транспорту. В жизни роль таких направляющих играют люди, с которыми мы растем, общаемся, или работаем рядом. Поэтому в биографии посчитал важнее всего рассказать о таких «направляющих» встречах с теми, кто как-то определил мой жизненный путь и судьбу. Особенно в молодости, когда закладывалась вся траектория дальнейших лет.
Мои сверстники не раз убеждались, как беззастенчиво корчилась история страны, народов. Может быть, подобные личные записки людей моего возраста и сыграют роль осколков тех археологических материалов, которые помогут в будущем воссоздать истинную картину жизни моего поколения. А насколько правильными были совершенные поступки, и чем они объясняются, пусть разберется читатель сам, после прочтения этих записок...
Мое же дело - передать ему самое главное, что запомнилось из прожитых лет.

Первые уроки

Считаю себя коренным николаевцем. Во-первых, потому, что в день своего рождения 3 августа 1934 года впервые вдохнул воздух именно в этом городе. Во-вторых, потому, что с тех пор покидал родной город только на несколько лет эвакуации и службы в Советской армии. В-третьих, и это, наверное, самое главное, все основные события моей жизни свершались на его улицах, в его окрестностях. Мое сознание с детства пропитано белезной николаевских акаций, их особым сладковатым запахом в дни цветения. Ширью разлива Южно-Бугского лимана, смесью русско-украинской лексики с оттенком еврейской интонации. Не случайно, как я теперь знаю, еще перед Великой Отечественной войной и вступлением фашистов на Николаевскую землю фонды нашей областной библиотеки состояли из трех основных разделов: русской, украинской и еврейской литературы.
Мои отец, мать, дедушка и бабушка родом были из поселка Кодыма Одесской области. А когда-то Николаев входил в Одесскую губернию. Вот еще один официальный довод считать меня коренным жителем николаевщины. Когда, повзрослев, я спросил у бабушки, что заставило ее покинуть родное местечко и перебраться в Николаев, то она, любившая говорить афористично, ответила так:
- Ой, Изенька, что я тебе могу сказать…Женщина, как нитка за иголкой, всегда за мужем и детьми тянется…Твои мама и папа решили поехать, чего же нам с дедом было ждать хорошего в той деревне…
Отец перед революцией успел окончить в Одессе реальное училище, получил неплохую общеобразовательную подготовку. Он любил при случае пофилософствовать и углубляться в суть проблемы. Когда я пристал к нему с тем же вопросом, разъяснил, что после отмены в России закона о черте оседлости и под влиянием идей Октябрьской революции, еврейская молодежь начала менять крестьянскую, частно-собственическую ориентацию на пролетарскую.
После непа у деда отобрали лавку, в которой он торговал селедкой и керосином, завозимыми знакомыми евреями из Одессы. Надо было искать новое занятие, чтобы прокормить пятерых мальчишек, столько детей подрастало у бабушки. А в конце двадцатых годов в Николаеве после Гражданской войны стали оживать судостроительные заводы. Потребовались рабочие. Отец, самый старший в семье, к тому времени надумал жениться, вот и поступил клепальщиком на завод им. 61 коммунаров. Грамотных рабочих в ту пору было не густо и отца вскоре перевели на работу в контору. После окончания курсов он стал нормировщиком и со временем превратился в хорошего специалиста по труду и заработной плате. Перед войной ему даже предложили должность инженера-нормировщика на стекольном заводе, который позднее стал фабрикой «Алые паруса». Его часто посылали в Москву на утверждение годовых отчетов и планов.
Мне долго было не понятно, почему отец, много читавший и систематически повышавший свою квалификацию, так и не выбился в какого-нибудь начальника. Однажды, уже отслужив в армии, где меня приняли в партию, я спросил его и об этом. Он помолчал, внимательно посмотрел мне в глаза и нехотя ответил, что я-то теперь должен знать: на высокие должности у нас назначают только коммунистов. А почему же ты не вступил, донимал его я. И он разоткровенничался. Признался, что в молодости, как и многие его сверстники, тоже подавал заявление на вступление в партию. Даже был принят в кандидаты, но не прошел необходимого стажа. В ту пору началась коллективизация. И в порядке проверки во время испытательного срока будущих коммунистов направляли в деревни для проведения раскулачивания. В одну из таких групп включили и отца. Он видел, как у зажиточных крестьян забирали остатки хлеба, имущество, а некоторых и выселяли целыми семьями. Впечатления оказались такими сильными, что после истечения испытательного срока он решил больше не проявлять политической активности. Так и остался беспартийным, плюнув на свою деловую карьеру.
Мое детство четко делилось на два отрезка: довоенное и после ее начала. В первой беззаботной и солнечной ее части отчетливо помню детский сад, свою любимую воспитательницу Анастасию Леонтьевну. Ей видно тоже нравился кучерявый послушный малыш, который мог, часами молча просиживать возле кучи белого песка, сгруженного перед нашим детским садиком. Его перед войной привезли для завода и использовали при выплавке стекла. И в такой куче нам разрешалось в меру детского воображения возводить фантастические дома, целые города с таинственными лабиринтами и переходами. Анастасия Леонтьевна часто восторгалась моими постройками, показала мне буквы и нахваливала меня бабушке и маме, забиравшими ребенка после работы из садика домой, за успехи в чтении и строительстве.
Отчетливо помню день начала Войны. В кругу взрослых слушаю под черной тарелкой радиоточки выступление Молотова. И когда после трансляции наступило молчание, громко заявляю:
- Вот и хорошо… Теперь мы будем бить врага на его собственной территории…
Именно такую фразу подхватила детская память из радиопередач довоенного времени, часто цитировавших это высказывание Сталина. Что будет именно так, у меня не было ни малейших сомнений. Ведь мы всей группой в детском саду под одобрения взрослых распевали «броня крепка и танки наши быстры», что, «если завтра война, если завтра в поход, мы сегодня к походу готовы». И очень крепко верили во все это…
Но вместо похвалы, которую ожидал услышать, на меня гневно зашушукали и выпроводили из комнаты. А через полтора месяца немецкие войска вошли в Николаев.
Так советская реальность впервые столкнула детское сознание с крушением идеалов и представлений.
В июле дальний родственник, эвакуировавший свою семью, согласился взять с собой маму, меня и брата. Папа остался в Николаеве разбирать для отправки в тыл оборудование стекольного завода, который вместо флаконов для духов освоил уже выпуск противотанковых бутылок с зажигательной смесью. До Херсона мы добирались на подводе, чтобы сесть дальше на пароход. Но в порту было такое столпотворение, что на пароход, отплывавший в Запорожье, оказалось невозможно забраться. Плачущая мама осталась с нами у пирса. Только через три часа подошло еще одно судно. А к вечеру мы увидели плавающие по Днепру окровавленные тела людей. Мама закрыла ладонью мне глаза, заставила отвернуться, а брат объяснил, что это пассажиры того парохода, на который нам не удалось сесть. Его потопили немецкие самолеты.
На железнодорожной станции в Запорожье маме вместе с нами удалось втиснуться в теплушку. По дороге узнали, что эшелон идет на Урал. Но когда выехали за город, в степи нас догнали немецкие самолеты. По совету старосты вагона все выскочили из теплушки, разбежались по полю. До сих пор по ночам порой отчетливо чувствую приятную теплоту перепаханного украинского чернозема, вижу над головой бездонную лазурь неба и пикирующий с высоты «Мессершмитт». Руки летчика в черных кожаных рукавицах, на голове – шлем, защитные очки и сосредоточенное лицо фашистского пилота, старающегося по¬пасть в разбросанных по полю людей. На всю жизнь облик войны отпечатался в детской памяти в образе этого летчика. Наверное, поэтому он до сих пор и навещает меня ночами.
Оглядываясь на свое детство, выпавшее на годы Отечественной вой¬ны, часто вижу себя второклассником, читающим на школьном утренике страшное стихотворение Константина Симонова. У него и на¬звание было безжалостным, как выстрел: «Убей его!». До сих пор отчет¬ливо слышу гул аплодисментов, когда повторял, словно заклинание, рефрен:
«... Сколько раз увидишь его, столько раз и убей!».
Даже много лет спустя после парада Победы мои сверстники заучивали наизусть включенную в школьную программу по литера¬туре клятву Фадееевских молодогвардейцев, заканчивавшуюся беспощадными слова¬ми: «Кровь – за кровь! Смерть – за смерть!».
Сейчас понимаю, сколько зверства и грязи поднимается в человеческом сердце вой¬ной, если даже у талантливых поэтов и писателей рождаются такие без¬божные мысли. Жизнь научила меня, что разорвать порочный круг нена¬висти способна только доброта. А ее бесконечная воспитательная сила стала доступна благодаря уроку, преподанному мне тетей Нюрой - со¬седкой по бараку, где мы проживали в эвакуации.
Под Сталинградом у нее погиб муж. Прочитав похоронку, она дико завыла, обессиленно опустилась на пол прямо на общей кухне. Вместе с выскочившими соседями над матерью, пытаясь что-то понять, стояли выбежавшие на ее крик пятилетние девочки-близнецы…
Позднее, уже в сорок пятом, в кочегарку нашего барака начали присылать на работу пленных немцев. Однажды, придя из школы, я остолбенел от удивления, застыв на пороге кухни. За столом перед миской с борщом сидели три немца, чумазые от угольной пыли.
Видно, на моем лице отпечаталось очень многое, потому что тетя Нюра тихо, с какой-то виноватой интонацией пояснила мне:
- Они же голодные...
Есть в русском языке чудесное слово – милосердие. Благодаря тете Нюре мне приоткрылась главная его тайна. Чтобы человек не растерял свою душу не нужны ни политзанятия, ни особые воспитательные мероприятия. Просто необходимо давать возможность ребенку почаще чувствовать, как МИЛЫ СЕРДЦУ нашему состродания.
Не случайно все понимающий А.С.Пушкин среди важнейших своих заслуг перед Родиной и народом, дос¬тойных памятника, упомянул и такую, как «... милость к падшим призывал».
И еще одна характерная деталь, подчерпнутая за годы жизни. Перечитывая после войны уже во время учебы в университете поэтический сборник К. Симонова, я обратил внимание, что запомнившийся мне рефрен стихотворения «Убей его!» – исчез. А в полное десятитомное собрание сочинений, изданное позднее еще при жиз¬ни автора, это стихотворение Симонов вообще не включил. Значит, и его мучили, не давали покоя сорвавшиеся когда-то с языка в лихую пору немилосердные строчки. Теперь-то мне понятно, что без ненависти в войне не победить. Но именно ненависть и порождает войны. Вот уж поистине: «Как аукнется, так и откликнется»…
Эвакуационное детство учило многому. До войны в нашем николаевском дворе жили семьи разных национальностей. Русская, украинская и еврейская речь слышались вперемежку. И когда мои родители называли меня по-домашнему Изей это еврейское имя ни у кого из сверстников не вызывало особых эмоций. В уральском поселке, который нас приютил, ситуация оказалась иной. Рядом с нашим детсадом жил Волька, местный паренек лет на пять старше меня. От скуки он часто приходил к ограде двора детсада понаблюдать за играми малышей. Услышав мое имя расхохотался, обозвал меня жидом и обрезанцем. Я промолчал, а вечером, когда мама вернулась с работы, спросил у нее значение этих слов. Днем Волька опять появился у нашего двора и, увидев меня, начал выкрикивать свои гадости. Я схватил с земли камень и когда мальчишка побежал, запустил из всей силы в него. Случилось неожиданное: камень попал в голову. Он схватился за нее двумя руками и скрылся. Через некоторое время с перевязанной головой и в сопровождении матери он появился во дворе детского сада, чтобы найти хулигана. На шум вышли воспитательницы. Всю нашу группу построили. Но когда Волька показал в мою сторону, ребята стали дружно утверждать, что именно он начал первым меня дразнить. И сказали как именно. Меня, конечно же, пожурили, но даже маме ничего не передали. А я получил первый урок истинного интернационализма.
В нашей детсадовской группе и во дворе нашего барака были дети семей эвакуированных ленинградцев, москвичей, украинцев, местных татар и чувашей. До сих пор храню фотографию детского утренника того времени. Мы с дружком в черкесках, расставив руки в стороны исполняем лезгинку. Именно детсадовская, дворовая и уличная национальная толерантность того времени, наверное, и сформировали мою душу. А позднее - романтика Светловской Гренады, чистота песен Исаака Дунаевского о стране, где так вольно дышит человек, закалили в ней веру и гордость за свою Родину. Вот почему так горько переживаются разочарования в старости…
Чувство патриотизма имеет свою корневую систему. Оно нуждается в постоянной подпитке гордостью за свою страну. И нарушать такую систему очень опасно.
Если бы мне на заре жизни сказали, что когда-то стану доктором педагогических наук, профессором психологии, академиком то я бы, как делали в мои молодые годы, приложил пальцы к виску и слегка покрутил ладонью. Дело в том, что в молодости мои интересы имели чисто техническую направленность. Мальчишкой мечталось стать летчиком или строить самолеты. Поэтому в четвертом классе, после возвращения в Николаев, записался в авиамодельный кружок во дворце пионеров. Через год, когда построили в Курьерском переулке областную детскую техническую станцию, вслед за нашим инструктором Германом Германовичем Лукашовым перешел туда. На войне он был летчиком, получил ранение в ногу и теперь слегка прихрамывал. И хотя не имел педагогического образования, быстро нашел необходимые ключики к нашим мальчишьим сердцам. Главным его воспитательным средством были руки. И нож, которым работали моделисты, и рубанки в его руках выделывали чудеса. Если у кого-нибудь из нас деталь получалась корявой, он не корил, а, бросив коротко «присмотрись лучше», показывал, как нужно ее делать. Так он без лишних слов разбудил в моей душе тягу к мастерски выполненной работе. И, видно, навсегда. Еще этот демобилизованный русский офицер со странным именем и отчеством запомнился мне и такой деталью. Когда один член нашего кружка по какому-то поводу сказал другому:
- Брось эти еврейские замашки, - инструктор подошел к нему и неожиданно дал сильного подзатыльника, коротко пояснив:
-Это тебе за замашки…
Думается не случайно команда нашей области, когда мы начали выезжать в Киев на республиканские соревнования, выступала очень дружно и часто завоевывала призовые места.
Именно благодаря увлечению авиамоделизмом мне удалось еще младшим школьником испытать мало объяснимое, но запоминающееся чувство. Сотворенный собственными руками самолетик из простых палочек и кусочков бумаги, оказывается, может подниматься в небо подобно птице, унося в облака мысли и мечты человека. Поэтому всегда и тянулся к людям, умеющим поднимать свое самое будничное дело до небес. И больше всего дорожившими честью профессионала.
Когда после получения диплома начал мастеровать, на нашем производственном участке в стапельном цехе завода «Океан» работал молодой судосборщик мой ровесник Володя Рымбалович. Лучше него никто не знал таинств рихтовки судовых конструкций. Обычно для этого раскаляли до красна газовым резаком лист металла, наносили на нем спирали или красные пяточки прогрева, и били по ним кувалдой, чтобы остывшая сталь выравнивала морщины бухтиноватости. Рымбалович действовал иначе. Перед тем как разжигать горелку он долго гладил ладонью лист металла, прикладывался к нему щекой, словно прислушивался к дыханию конструкции, и только потом показывал газорезчику, в каком месте и как нужно греть. И, остывая, металл у него послушно вытягивался без всяких ударов.
А бригадир Алексей Петрович Ковальчук научил меня еще и такому. Однажды, усыпив бдительность нормировщика, на работу, которую поручил Ковальчуку, для повышения его заработка мне удалось выписать наряд в два раза превышавший фактическую стоимость. Довольный вручил его судосборщику. Тот внимательно рассмотрел принесенный бланк и буркнул:
- Ну его к бесу. Пойди верни нормировщику… Пусть пересчитает…
И добавил:
- Илюша, от дурной работы потеешь быстро, а дурные деньги спать не дают…
Мужская школа
Мое поколение опалило не только войной. Оно еще нахлебалось различных социально-экономических экспериментов и всяческих начинаний, проводившихся в изобилии в ходе попытки строительства социалистического общества. Благодаря реализованной большевиками коллективизации в студенческие годы нас частенько по выходным, а то и на целый месяц посылали на прополку бурьяна в колхозы или на сбор овощей. А в послевоенной школе мы еще успели вкусить и «прелести» такого педагогического советского новшества как раздельное обучение. В результате мальчишки и девчонки моего возраста сторонились друг друга. Мы оказались обделенными возможностями нормального общения. Многие лет до двадцати оставались нецелованными. Игра в «бутылочку» считалась верхом морального разложения, заносимого из «тлетворного буржуазного мира».
Наш класс мужской школы номер тридцать семь, где я учился после возвращения из эвакуации, состоял в основном из переростков. Тех мальчишек, которые пропустили занятия в годы оккупации и теперь были вынуждены наверстывать упущенное. У них жизненный опыт и интересы были иными, отличавшимися от наших. Они уже приносили в школу презервативы, фотографии обнаженных женщин и девушек. Именно они знакомили нас с таинственным и влекущим миром девчонок, которых мы видели только издали. И такой раздрай в воспитании тоже очевидно сеял в сознании целого поколения семена двойственной морали.
Даже подростковые шалости в нашем классе носили «мужской», технический уклон. Так, приобретенные знания по физике об электрической проводимости мы использовали по-своему. Уцелевших после войны школ в городе осталось мало. Поэтому занятия проводились в две смены. В зимние месяцы, когда темнеть начинало рано, во время перемены в патрон электролампочки, освещавшей класс, взрослые ребята вставляли смоченный комок промокашки. Через несколько минут после начала урока она высыхала, свет в классе гаснул, и нас отпускали домой.
Я, подражая другим, сделал себе «самопал». Из деревяшки вырезал рукоятку пистолета. Вместо дула прикрутил проволокой согнутую медную трубку. В нее вставлялся гвоздь. Если в трубку настрогать серы от спичек, а гвоздь оттянуть тугой резинкой, то при ее резком спуске происходил громкий выстрел. Однажды резинка соскочила у меня во время урока. Старушка, преподававшая у нас немецкий, чуть не свалилась со стула…
Кроме таких игрушек довольно часто на уроки мы приносили остатки немецкого пороха, который извлекали из валявшихся в полуразрушенных домах неразорвавшихся гранат, снарядов и бомб. Иногда разборка подобных артзапасов проводилась на задних партах даже во время занятий. Было несколько случаев, когда такой демонтаж заканчивался взрывами. Учителя нашу мужскую школу побаивались, и поэтому их всегда не хватало. По программе иностранный язык тогда начинали изучать с шестого класса. Старушка, читавшая нам немецкий, сбежала из-за нашего поведения посреди первой четверти. Сообщение об этом нас даже обрадовало. После войны учить немецкий желающих оказалось не очень много. По просьбе большинства директор стал подыскивать преподавателя английского. В третьей четверти вести английский у нас взялся молодой рыжеволосый парень. Сам он еще учился в институте и, как теперь понимаю, хотел подзаработать. Поэтому и решился придти в нашу школу. Но его беспомощные попытки пробудить у нас интерес к английскому оказались безрезультатными. На уроках «студента», как мы окрестили своего педагога, большинство занималось своими делами. Одни на задних партах выковыривали порох из принесенных гильз, другие - играли в карты. И только самые старательные, которым удалось достать где-то учебник, отрабатывали вслух правильное произношение заданных слова из очередного урока. Если кто-то из игравших входил в азарт и наглел окончательно, «студент», взъерошив свою рыжую шевелюру, подходил к его парте и предлагал выйти в коридор для отдельного разговора. Через минуту они возвращались в класс, но нарушитель теперь сидел гораздо спокойней. На наши вопросы, о чем шла речь в коридоре, выходившие толком не отвечали.
Что там происходило, нам стало известно позднее. «Студент» в коридоре прислонял нарушителя к стене, несколько раз молча бил головой об стенку и быстро заводил в класс обратно. Такое воспитательное мероприятие однажды сдучайно увидел директор школы, проходивший по коридору. После этого уроки английского у нас прекратились. А из всего курса за шестой класс большинство из нас усвоили только два слова: «yellow» и «teacher», которые мы переводили как «рыжий учитель».
Зато в седьмом у нас появилась Фаина Натановна Марьянчик. Новая учительница преподавала русский язык и литературу. Когда она впервые вошла в наш класс мы обалдели. Молодая и красивая, в модном платье учительница была так не похожа на наших серых преподавательниц, зачахших от послевоенного безмужья и свалившихся на их плечи забот о доме и детях. С задних парт донеслось восторженное:
- Во-о… артистка…
Прыщеватые физиономии наших переростков сально заухмылялись. Кто-то бросил пошлую шутку. Учительница замолчала. И в нависшей тишине потребовала извинения от шутника. Пауза затянулась и Марьянчик молча вышла из класса.
На перемене к нам зашло несколько здоровенных десятиклассников. Они прикрыли дверь в коридор и доходчиво, используя знакомую лексику николаевских улиц, пояснили: если мы еще хоть раз сорвем урок Фаины, они не станут искать виновника, а тоже посрывают башку каждому…
Оказалось Фаина Натановна не только преподает у них литературу, но и является их классным руководителем, и они были готовы за нее перевернуть землю. Самое интересное, что через месяц почти то же самое отношение к ней сложилось и в нашем классе. Мальчишиское восхищение подогревал и такой факт. Мы скоро узнали, что муж Фаины - известный спортивный журналист Борис Аров, недавно вернувшийся из Армии. Его статьи и репортажи о различных соревнованиях и футбольных баталиях систематически появлялись не только в областной «Бугской заре», но и в центральных газетах. И это еще раз укрепляло нашу романтическую убежденность, что рядом с необыкновенной женщиной должен быть такой же мужчина.
Как удалось молодой учительнице в короткое время взять в свои руки три десятка оголтелых переростков только Богу известно. Но навсегда отложилась в памяти какая-то особая, восторженная тишина на ее уроках, запомнились полуоткрытые рты пацанов, пишущих сочинения, которые она нам задавала. А несколько самых заядлых картежников с задних парт в конце года прочли мне по секрету свои стихотворения, которые начали пописывать после появления Фаины Натановны. Именно уроки Марьянчик и расковыряли в моих увлечениях авиацией и техникой интерес к слову, приоткрыли удивительные возможности педагогики и психологии.
Альма-матер
После окончания седьмого класса пришлось решать вопрос, где продолжать учебу. У меня были четкие планы: авиационный институт или техникум. Разговор со мной на тему выбора профессии мама поручила провести папе. Он начал из далека. Выслушав о моих намерениях, как бы между прочим, заметил, что, во-первых, учебные заведения авиационной направленности есть только в Харькове и в Москве. Во-вторых, предложил подсчитать, на сколько дней я смогу растянуть стипендию, даже если стану ее получать. А я в семье не один. У меня есть и родной брат, который тоже пока еще учится и бюджета семьи для иногороднего студента явно не хватит. В-третьих, и это самое главное, я уже не маленький и должен понимать, что к чему. При приеме в авиационные учебные заведения особое внимание обращают на национальность абитуриентов. И нет сомнения, что пятый параграф моей анкеты скажется при поступлении…
По папиному раскладу выходило, что лучше всего мне нужно последовать примеру брата и ориентироваться на Николаевский судостроительный техникум. И уезжать никуда не нужно, и диплом через четыре года будет в кармане. Глядишь, добавил, улыбаясь, отец, за это время поумнеешь и сможешь в дальнейшем определиться в своей жизни точнее.
Поэтому без особого энтузиазма отнес документы в техникум и после вступительных экзаменов в конце августа 1950 года равнодушно прочел свою фамилию в списках тех, кто зачислен на факультет корпусостроения.
Но судостроительный техникум стал моей альма-матер. Только позднее узнал, что это сочетание в дословном переводе с латинского означает «кормящая мать». Так в старину студенты называли свои университеты, дававшие им духовную пищу. Наш судостроительный техникум хоть и не носил громкого университетского титула, зато по своей роли в жизни многих своих выпускников полностью справлялся с функцией «кормящего отца». Все мои однокашники после его окончания были обеспечены работой, приличным заработком. Многие позднее закончили институты, занимали высокие посты на заводах, НИИ и КБ. Именно в его стенах за четыре года учебы мы получили первую профессиональную, морально-нравственную и социальную закалку.
Жизнь общеобразовательной школы и техникума в те времена отличалась здорово. Не только потому, что эти учебные заведения относились к разным ведомствам. Различия проявлялись сразу даже в мелочах. Студентам техникума разрешалось курить. Здесь не нужно было делать это тайком. Можно было даже запросто стрельнуть папиросу у преподавателя. Здесь в одной группе учились мальчишки и девчонки. Мы часто сидели рядом. Причем классы назывались аудиториями, а вместо привычных парт в них стояли столы. Наконец за учебу без троек нам еще платили стипендию, которая уже обеспечивала определенную материальную независимость и возможность посильного вклада в семейный бюджет. Короче, с началом учебного года в техникуме каждый из нас сразу почувствовал себе взрослым.
Уже на втором курсе брат помог мне на время зимних каникул устроиться поработать учеником судового сборщика в сборочно-сварочном цехе завода имени Марти. Так тогда назывался ЧСЗ. Там в то время собирали корпуса подводных лодок. Со мной провели инструктаж по технике безопасности. Выдали брезентовую куртку, брюки, рукавицы и сварочный щиток, похожий на рыцарское забрало. Бригадир прямо под корпусом лодки подключил кабель, принес несколько металлических обрезков, пачку электродов и показал, как нужно зажигать и поддерживать сварочную дугу. Почти над самой моей головой в лодочном отсеке работал пневморубщик. Чуть выше судосборщики занимались рихтовкой и удары кувалд разносились в пролете. Грохот стоял такой, что разговаривать приходилось только крича.
Целый день я учился управлять электрическим пламенем, упруго бьющимся у меня под плавящимся концом электрода. Пока не приручил его вспыхивать в нужном месте от первого прикосновения к металлу. Позднее узнал, что каждому цеху судостроительного завода присущ свой неповторимый запах и тембр звуков. Но с того первого рабочего дня для меня наполнились особым смыслом запахи и звуки сборочно-сварочного производства: аромат пережженного металла вперемежку с натуженным гулом сварочных автоматов, грохотом пневматики рубочных молотков и стуком кувалд.
Дома в тот вечер у меня появилась резь в глазах. От боли не мог найти себе места. Обеспокоенная мама позвала на помощь папу и брата. Тот иронически улыбнулся:
- Работать надо с умом, не жадничая… Зайчиков сварочных нахватался…
На мои глаза положили примочки с чайной настойкой, чтобы утихла боль. А мне навсегда запомнилось, что корабельное ремесло требует повышенной осторожности.
Еще с одной стороной нелегкого труда судосборщиков довелось столкнуться на следующий день. Бригадир потребовал притащить из кладовки кормильца. Я растерялся, не понимая указания. Оказалось так работяги называли кувалду. На стапель пудовый молот я нес на плечах. А бригадир до конца смены размахивал «кормильцем», подравнивая искривленные шпангоуты…
Зато к началу очередного семестра я припижонился. Мне начислили первую зарплату, которой хватило на покупку пальто и костюма.
Смерть вождя
Именно в техникуме мы прошли и первый урок борьбы за демократию. Как и в каждом педагогическом коллективе, здесь тоже оказались разные люди. К примеру, Виктор Леонидович Фукельман сухую дисциплину теории корабля, напичканную математикой, излагал как поэму. Вся группа усвоила ее так, что когда собрались отметить двадцатилетие окончания техникума, в ресторане после хорошего возлияния ребята вспомнили и написали на двух чистых салфетках все формулы расчета метоцентрической высоты для определения остойчивости судна. Мы все расписались и вручили ему эти салфетки на память. А он предложил тост за лучший подарок в своей жизни…
Но встретились в техникуме и другие педагоги. Детали машин читал у нас инженер невысокого роста, суетливый, торопливо выговаривавший слова и безжалостно коверкавший терминологию. Так, вместо «шпонка» выговаривал «шпонька», за что его так и называли между собой студенты. Предмет свой знал он паршиво, не мог оторваться от конспекта. Часто, исписав пол доски формулами, вдруг стирал их, говорил, что ошибся и предлагал правильный вывод найти в учебнике. В то время прошел девятнадцатый съезд КПСС. В его материалах особо отмечалась необходимость развития в нашем обществе критики и самокритики, воспитания советских Салтыковых-Щедреных. Мы же привыкли все напечатанное в газетах воспринимать всерьез. Поэтому на очередном комсомольском собрании выступила наша отличница Деля Розенблат и раскритиковала лекции Шпоньки. Ее поддержало еще несколько студентов. На своем занятии Шпонька всей группе намекнул, что, критикуя его, нам не стоит забывать о предстоящей сессии и скорой встречи с ним на экзамене…
И действительно, Деля, которая за три года учебы по всем предметам имела только пятерки и всегда тянула на повышенную стипендию, у Шпоньки отхватила тройку. Тогда же при такой оценке лишали стипендии. Наш комсорг Володя Гузь, затеявший на собрании разговор о качестве преподавания, получил даже двойку. Делю и двух ее сестричек помладше, воспитывала одна мама, без мужа. А Володя был старшим и единственным мужчиной в семье с двумя сестричками. Обеим семьям техникумовские стипендии служили солидным подспорьем.
Меня за то, что вступил в спор Володи с преподавателем на экзамене и пытался доказать правильность его ответов, Шпонька просто выгнал из аудитории. Зато у Гарика Любченко, которому мы всей группой помогали готовиться к сессии, в зачетке появилась первая пятерка по Шпонькиному предмету. В поисках справедливости мы, не предупредив дирекцию, накатали жалобу в Москву. Через месяц из Министерства прибыла комиссия. Нас по одиночке вызывали в кабинет директора для собеседования. А, напомню читателям, как раз в том году началось «дело врачей». В газетах опубликовали указ о награждении Лидии Тимошук за разоблачение сионистских «вредителей и предателей, долгие годы маскировавших под белыми халатами свои черные замыслы». Почти в каждой газете появлялись статьи о необходимости проявления политической бдительности. И Шпонька во время работы комиссии усилено обращал внимание приехавших на тот факт, что заварилось недовольствие студентов как раз после выступления Розенблат и еще нескольких человек с похожими не русскими фамилиями.
Решающую точку в разборе конфликта сыграли показания Гарика Любченко. Он честно признался комиссии, что на пятерку детали машин не знает. Что все задачки и курсовые по этому предмету ему помогали делать как раз те, кого завалил Шпонька.
Итоговый приказ о работе комиссии разрешил нам пересдачу экзаменов с выплатой стипендий за весь задержанный период при положительных результатах. Уловив нашу эйфорию от торжества демократии, Фукельман осторожно констатировал, что за всю его педагогическую практику это первый случай, когда Министерство встало на сторону возмущенных студентов. Но, видно, московское начальство после кончины Сталина уже начало чувствовать приближающиеся перемены. Именно смерть Вождя стала какой-то важной вехой в судьбе моего поколения.
А, чтобы современный читатель четче представил, какими мы были в ту пору, расскажу о таком эпизоде. Спустя месяц после завершения работы комиссии в дни похорон Сталина панической печалью была охвачена вся страна. В техникуме только студентам-отличникам доверили возле его портрета круглые сутки нести почетный караул. Сменяясь, девушка и парень с винтовкой по целому часу, не шевелясь, молча простаивали по обеим сторонам громадного портрета, усыпанного цветами и обрамленного красно-черными лентами. Днем в заполненных коридорах траурная музыка, разносившаяся по всему зданию техникума, еще не воспринималась так остро. В ночные же часы, когда здание вымирало, из динамиков приглушенно лилась безысходность и осиротелость. Смерть вождя даже мы, молодые, воспринимали как непоправимую трагедию. А Деля Розенблат после пятнадцати минут ночного стояния от переживаний упала в обморок, и дежурная подсмена из почетного караула на носилках отнесла ее в кабинет техникумовского фельдшера, чтобы привести в чувство.

Дома и судьбы
О доме, где жила Деля, и судьбе их семьи, есть смысл рассказать особо. Об этом всегда вспоминается, когда прохожу по нашему городу мимо двухэтажного особняка на Декабристов 15. Дом этот своим торцом и балконами повернут к лицевой стороне улицы и внешне мало, чем отличается от соседних. Но многим моим однокашникам он запомнился на долгие годы. Новый год, Первое Мая и другие праздники пол нашей группы отмечала именно в этом здании. Квартира у Розенблат была большой, что в те времена случалось редко, дом – почти в центре города. Сама хозяйка в такие дни уходила к своим знакомым, давая нам возможность дурачиться и танцевать до утра.
Мы знали трагическую историю этой семьи. Отец Дели при жизни был большим начальником. Он поддерживал связи с полгородом, обладал общительным характером, веселым нравом, его хорошо помнили многие николаевцы, так как он долго работал главным инженером ЭМП-2. Так тогда называлось электромонтажное предприятие, выполнявшее работы по установке электрооборудования на всех судах, которые строились на заводах города. Но в конце сороковых, как поделилась с нами Деля, ее отец влюбился в молодую сотрудницу. Чувствуя свою вину перед женой и тремя маленькими дочками, но не в силах справиться с новым чувством, он повесился…
После окончания учебы жизнь разбросала ребят нашей группы по всему Союзу. Перестройка, государственные переустройства бывших республик единой страны затруднили общение. С некоторыми удалось встретиться только спустя много лет, когда отмечали сорокалетие окончания техникума. Тогда я и узнал истинную историю семьи Розенблат.
Оказалось, что смерть отца Дели была вызвана совсем другой причиной, о которой никто из девченок не знал. Его завербовали службы КГБ и требовали от него доносы на сотрудников, с которыми он работал. Это и стало причиной его самоубийства. Он не желал превращаться в сексота. Но, чтобы спасти семью от преследования, он придумал версию о страстной любви, написал об этом в предсмертной записке, которую сотрудники КГБ, обыскивавшие комнату сразу же после случившегося, и нашли в его пиджаке. А истинное объяснение причины своего поступка, он оставил в письме жене в том месте, о котором знала только она.
Все это жена рассказа одной из дочерей перед самой смертью, когда уже Украина стала самостоятельной. Вариант ухода из жизни, который придумал Розенблат, отвел от его семьи и детей всяческие подозрения. Всем сестрам первый отдел открыл допуска, что позволило им закончить в Николаеве судостроительный техникум, а потом и различные вузы в других городах. Они успешно работали в конструкторских бюро и на закрытых предприятиях судостроительной промышленности. А пролетевшие годы и начавшийся экономический хаос – разбросали дружную семью по разным странам…
История семьи Розенблат стала мне известна случайно, через много лет после смерти Дели. Оказалось, что николаевский инженер и журналист Валерий Бабич – автор известной книги «Наши авианосцы» тоже учился в техникуме с Симой Розенблат, одной из сестер Дели. Она в восьмидесятых годах выехала в Америку, но до сих пор переписывается со многими однокашниками. Когда их группа отмечала тридцать лет со дня окончания техникума, на юбилей съехался почти весь их выпуск. А Сима даже привезла с собой дочку. Чтобы та увидела город маминого детства, походила по его улицам. Подышала воздухом отчего края.
Видно город Святого Николая пропитывает своих жителей такой тягой к родным местам, которая в каждом из нас сберегается и хранится всю жизнь.

Армия
К концу учебы в техникуме мы узнали, что под боком у Николаева, в Богоявленске началось строительство нового судостроительного завода почтовый ящик 151, который позднее получил название «Океан». Весной 1954 года комсомол принимал активное участие в подъеме целинных земель в Казахстане. Волна молодежного энтузиазма накрыла и нас. Мы бредили новизной. Работать на хорошо отлаженных николаевских заводах казалось не так интересно. Тянула романтика преодоления трудностей. Почти половина группы подала заявления с просьбой направить на новостроящийся завод. Нас поселили в общежитии в домике, который стоял на краю деревни. Дальше начиналась степь. Начальник отдела кадров неуверенно покрутил в руках мой диплом и пояснил, что стапельного цеха, где бы мне можно было работать по специальности, пока еще на предприятии нет, так как завод строит только небольшие баржи. И предложил должность помощника мастера по ведению судомонтажных работ. Возражать не было смысла, так как в военкомате предупредили, что в осенний призыв заберут в Армию. И действительно, в конце сентября обстриженный наголо, в новенькой зеленой гимнастерке с отложным воротником и в панаме вместо пилотки я уже маршировал в строю полковой школы, находившейся в азербайджанском поселке Аляты-пристань недалеко от Иранской границы.
Сейчас, вспоминая три года армейской жизни, понимаешь, как бессмысленно распоряжалась страна нашим временем. Все премудрости военной техники можно было освоить гораздо быстрее, без долгой и ненужной муштры. Из череды лиц, с которыми свела армия, мне больше всего запомнился ни командир полка, ни начальник полковой школы, где нас за шесть месяцев сделали радиотелеграфистами, а командовавший нашим отделением сержант Вылегжанин.
Наверное, потому, что душа отбирает и отправляет в долговременную память людей, с которыми сводит нас жизнь, не зависимо от их званий, должностей и даже степени родства. У нее совсем другие критерии.
Наш сержант, в отличие от других, не только формировал у нас выносливость и армейскую умелость. Своим личным примером он показывал нам как важно правильно, с умом распоряжаться властью и осторожно использовать наказания.
В нашей учебной роте было три взвода, у каждой свой командир, которые за полгода должны были разбалованных гражданкой юношей превратить, как повторял часто наш сержант Вылегжанин, в мужиков, готовых успешно справляться с любыми тяготами и лишениями воинской службы.
Только добивались они своей задачи по-разному. Согласно нормативу, мы должны были научиться за сорок секунд после команды «Отбой» сбросить с себя обмундирование, аккуратно сложить его на табуретке возле своей кровати, обкрутить вокруг голенища сапог снятые портянки и улечься в постель. Сержанты придирчиво осматривали насколько правильно выполнены все требования и, если находили отступления, следовала команда «Подъем». Отделение вновь вскакивало, одевалось и выстраивалось. И так много раз…
Не раз замечал, как Вылегжанин проходя вдоль табуреток, хмыкнет возле сапог, которые вспешке поставлены кем-то не очень аккуратно, слегка поправит своей ногой так, чтобы они выстроились в одну линию и молча уходит. А ребят других подразделений в наказание за подобные оплошности командиры еще долго заставляли одеваться и раздеваться.
Но на учениях почему-то именно наше отделение показывало лучшие результаты по выполнению всех упражнений.
Еще один характерный пример. По уставу часовой, стоящий на охране поста, в случае приближения смены или посторонних обязан крикнуть:
- Стой, кто идет?
И запросить пароль у подходящих к объекту. Если ему не ответят, часовой должен после предупреждения стрелять. Ведь рядом - граница.
Нашему отделению поручили охранять полковой склада с горючим. Смена моя началась в два часа ночи. От усталости и тишины меня сморило и Вылегжанина, который решил проверить, как несут службу постовые, я заметил, только когда тот уже стоял почти рядом. Мне было известно: за подобные грубые нарушения устава некоторых курсантов других отделений уже очень строго наказывали.
- Часовой, как нужно действовать на посту? – гневно спросил сержант. Я оттарабанил уставное правило и слукавил, что узнал подходившего сержанта издали, поэтому и не спросил пароль.
- Ну, ладно… все равно давай обойдем вместе твою территорию…
Вдвоем мы несколько раз в разных направлениях обошли весь объект. От пережитого и ходьбы расслабленность и вялость слетели.
Сержант сказал, что теперь пойдет подверить не кимарют ли новички на других постах, и мне стало ясно: уловку мою он прекрасно понял, и ходил вместе со мной для того, чтобы согнать с меня сонливость… Зато стыд, пережитый в ту ночь, оставил свой след. За все три года дальнейшей службы, как бы не давила усталость, глаз на посту никогда не смыкал.
Спустя много лет, прорабатывая труды по педагогике и психологии, не раз вспоминал сержанта Вылегжанина из глухого Вологодского села и удивлялся тому, как доброе сердце по-крестьянски мудрого человека, закончившего всего семь классов, в совершенстве владело искусством воспитания.
Запомнилось мне и педагогическое правило, которым он руководствовался, обучая свое отделение. Специальность радиста, порученную осваивать в полковой школе, мне нравилась. Да вот беда: принимать больше четырех групп цифр и букв в минуту никак не мог научиться. Многие уже по шесть, семь успевали записывать, а у меня при каждой проверке Вылегжанин находил уйму пропусков и ошибок.
Видя в очередной раз, как при проверке моих знаний каменеет лицо сержанта, я начал объяснять ему, что радиста из меня не получится. Мол, нет нужных способностей. Даже родители признавали отсутствие у меня музыкального слуха, часто говорили о слоне, наступившем мне на ухо... И пусть он со мной не мучается. Лучше сразу переведет меня в другое подразделение, где учат телефонистов...
Он молча выслушал мои доводы и уверенно изрек:
-Все у тебя получится. Только запомни простое правило, главное -захотеть, а потом - стараться, стараться, стараться...
Чтобы я не забывал о его заповеди и, видно, для поддержки моих не шибко бурных стараний, он использовал свои приемы в обучении. Когда весь взвод отдыхал или ребята могли заняться личными делами, Вылегжанин давал мне команду идти в класс на дополнительные тренировки. Проклиная в уме и свою армейскую профессию, и упорство сержанта, я напяливал на голову обруч наушников и до умопомрачения записывал цифры и буквы, передаваемые Вылегжаниным. Скоро в моей голове днем и ночью носилось: «Дай-дай за-ку-ри-ть!... Я на гор-ку шла!» и другие ритмические мелодии цифр и букв из азбуки Морзе. И совсем неожидан¬но при очередной проверке контрольной радиограммы, принятой мною, на хмуром лице Вылегжанина проступила солнечная улыбка. Он не ис¬правил ни одного знака. А перед демобилизацией я даже подтвердил норматив кандидата в мастера спорта по скорости радиоприема.
Позднее, уже на гражданке, много раз убеждался в психологической безотказности завета Вылегжанина. Частенько и сейчас повторяю своим детям и ученикам: «Главное – захотеть. И - стараться, стараться, стараться...».

УРОКИ ПОДЛЯССКОГО
После демобилизации сразу же возвратился на свой завод «Океан». За три с половиной года моего отсутствия он окреп, встал на ноги. Теперь здесь строились уже не баржи, а серьезные морские суда. Даже военные заказы для перевозки танков. Меня еще помнили и сразу же предложили должность мастера. Только жил я теперь не в общежитии, а каждое утро от Николаевского базара нас доставляла к проходной грузовая машина. А с новым начальником участка Виталием Васильевичем Подлясским мне здорово повезло. На «Океан» он пришел во время моего отсутствия вместе с группой других выпускников НКИ. И хотя они все были ровесниками, почему-то именно к нему даже пожилые бри¬гадиры, которым он в сыновья годился, обращались только по имени и отчеству, а мастера между собой называли шефом.
По ступенькам нелегких должностей линейных руководителей он под¬нимался быстро и заслуженно, пройдя на наших глазах за короткое время всю лестницу от мастера до заместителя директора завода по производ¬ству. Талант руководителя, как и любой Божий дар, приоткрывает перед одаренным человеком то, что скрыто от других. Вот и Подлясский не раз поражал меня своим умением видеть хитросплетения производственных отношений по-своему. И щед¬ро делился этим с нами. Именно благодаря его урокам у меня укрепился интерес к деловой психологии и научным исследованиям. Он ухитрялся не только успешно командовать участком, но и системтически проводил какие-то замеры корпуса, отслеживал деформации секций. В обеденные перерывы на лагорифмической линейке обрабатывал собранные данные. Позднее они стали фундаментом его кандидатской диссертации.
Обычно начальники участков требовали от своих мастеров, чтобы первые часы в начале смены те находились на своих объектах. Ведь именно в это время приходится оперативно решать всякие нежданчики - органи¬зационные неувязки, которые неизбежны во всякой работе.
А Подлясский приучил меня начинать рабочий день с другого. Когда бригады расходились по своим рабочим местам, он, прихватив кого-нибудь из мастеров, отправлялся в соседние цеха. Начинал свои обходы обычно с цеха, где собирались секции, которые подавались к нам на ста¬пель для формирования корпуса судна, а заканчивал посещением заказов уже сданных нашим участком для проведения монтажных и достроечных работ смежными цехами.
Эти, как мы их называли между собой, «экскурсии» нашего молодого шефа в самое горячее время смены, честно говоря, казались мне тогда просто выпендриванием, желанием как-то выделиться и поразить окру¬жающих. А их скрытое значение открылось позднее после такого случая.
Завод начал в то время осваивать выпуск новой серии сухогрузов. В строительство запустили сразу два заказа. И оба нужно было сдать к но¬вому году. Поэтому проверку хода работ по ним проводил сам директор завода. А гайки по части соблюдения сроковой дисциплины он закручи¬вал здорово. Срыв сроковых графиков даже на день не проходил для ра¬ботников цехов безнаказанно. За это сыпались выговоры, лишали пре¬мии, понижали в должностях.
Сложилось так, что к одной из проверок мне нужно было на первом заказе предъявить на конструктивность помещение трюмов, чтобы в них могли начать работу маляры и достройщики, а на втором - сдать под свар¬ку секции бортов. Если с трюмами, поднатужившись, все-таки можно было вложиться в установленные сроки, то борта только-только навесили. И для их полной сборки потребуется дня три-четыре, не меньше. А значит, и нахлобучки от директора не миновать.
Поэтому предложение Подлясского в день проверки пройтись после развода показалось особенно неуместным. Обход в этот раз он начал с участка, где собирались секции палуб. Спросил, узнаю ли я среди них те, что идут на мой блок, и увидев, как я шатаю головой, поинтересовался, какая толщина листов моих палуб. Я буркнул, что не помню, для этого есть чертежи и спецификации, а в душе чертыхался, злясь и на эту несво¬евременную экскурсию, и мелочное любопытство своего шефа.
Но еще больше Подлясский удивил перед обедом, когда предло¬жил после перерыва снять пару судосборщиков с установки бортов и на¬править их в помощь сдающим трюма.
- Тогда мы еще неделю с бортами копаться будем, - предупредил я, - и директор нам не только головы посрывает...
- Ничего, этот вопрос я беру на себя, - как-то уверенно пообещал Ви¬талий Васильевич.
Когда через несколько часов на проверке я сообщил, что борта под сварку сегодня сданы не будут, директор сделал длинную паузу, нагнул голову, словно собрался бодаться, и взглянул на меня недовольно поверх очков:
- Почему?
И тут поднялся Подлясский. Он объяснил, что по его указанию я пере¬бросил часть бригады для обеспечения своевременной сдачи трюмов. Поэтому он просит перенести срок окончания работ по бортам на неде¬лю.
- Ладно, - неожиданно легко согласился директор и почему-то очень внимательно и, как мне показалось, чуть ли не благосклонно посмотрел на моего шефа.
После проверки я спросил у Виталия Васильевича, как он догадался, что у директора сегодня покладистое настроение и перенос сроков сой¬дет нам с рук.
- Да дело не в настроении, - засмеялся Подлясский. - А расклад здесь элементарный...
Оказывается, заметив на обходе отсутствие наших палуб в секцион¬ном цехе, он позднее уточнил по чертежам толщину листов, из которых они собираются. В отделе снабжения узнал, что поставка листов такой толщины на завод задерживается. Значит, верхние палубы будут готовы не скоро. А ведь именно они устанавливаются на мои злополучные борта. Директор, ежедневно контролирующий ход поступления металла на за¬вод, конечно, все это знал прекрасно. Нужно ли ему было нажимать на сроки с бортами, чтобы потом слышать попреки в необоснованной спеш¬ке?
Зато, обходя уже сданные помещения, Подлясский заметил, что там полным хо¬дом хозяйничают маляры и достройщики. Значит, с загрузкой у них негу¬сто. И у директора наверняка болит голова о фронте работ для этих цехов.
- Стань на место директора и ответь, будешь ли ты ругать своего под¬чиненного, который старается избавить тебя от головной боли? Поэтому сегодня мы убедились, - сказал Поддясский улыбаясь, - как важно для успешного управления быть в курсе дела как идут дела у смежников и учитывать, что бес¬покоит твоего руководителя. Тогда тебе всегда будет ясно, что предпринимать самому.
Позднее, уже став начальником цеха, он не раз давал мне уроки и политической дипломатии. После очередного Пленума ЦК КПСС о подъеме сельского хозяйства за моим участком райком партии закрепил сборку и монтаж кормоагрегата для свинофермы. Рассмотрев его чертежи, мы с Подлясским долго плевались: поручать стапельному цеху, собирающему многотонные корпусные конструкции, изготавливать агрегат из тонколистового металла, было технической глупостью.
- Наши партийцы совсем оборзели, - чертыхался Подлясский. Уловив его настроение, я не торопился запускать заказ в работу. За срыв срока нас вызвали на заседание бюро райкома. Когда мне пришлось докладывать ход работ, сообщил, что считаю выполнение такого заказа бессмысленным. И пытался объяснить почему. Боже, что началось в райкоме! Выступающие один за другим говорили о моей политической близорукости, требовали строгого наказания. Выручил Подлясский, доложивший, что в цехе уже разработан детальный график выполнения работ по заказу, рассказал, какие меры приняты для обеспечения его быстрейшего выполнения.
Все же мне вынесли строгий выговор за халатное отношение к партийным поручениям, а Виталию Васильевичу поставили на вид за слабый контроль. Из райкома он вышел очень сердитым:
- Ты что, собираешься обух плетью перешибать …Я думал ты разбираешься в таких тонкостях, - отчитывал он меня. – Разве можно сцать против ветра…
Но именно Подлясский выдвинул мою кандидатуру, на должность начальника бюро научной организации труда, которое создавалось на заводе. Случайно я оказался в его кабинете, когда он доказывал по телефону парторгу завода целесообразность моего назначения. Тот возражал, и мне хорошо были слышны его доводы. Они сводились к тому, что у нас на заводе начальник ППО Лев Израйлевич, два начальника цеха почти с такими же отчествами и нельзя превращать закрытое предприятие в синагогу.
Покрасневший Виталий Васильевич положил трубку. Я напомнил ему, что случается, когда писаешь против ветра… Мы тогда рассмеялись.
Через месяц я покинул завод, которому отдал семнадцать лет, и перешел на работу в филиал нового научно-исследовательского института, открывшийся в нашем городе.
А лет через двадцать пять мы опять коснулись этой темы только с другой стороны. К тому времени Подлясский стал уже директором самого крупного судостроительного завода в Литве, доктором технических наук. Под его руководством захудалый прежде завод «Балтия» вышел в передовое предприятие отрасли. Поговаривали, что его даже на место министра экономики Литовской республики прочат, да решение почему-то Вильнюс притормозил. Когда при удобном случае во время очередной командировки на завод я полюбопытствовал отчего, он ответил:
- Местным ребятам не в масть мое назначение…
И намекнул яснее:
-Фамилия у меня не на «ус» кончается…Кое-кому в нашей республике такое по душе скребет. Здесь, кажется, нехорошая каша заваривается… Видишь, с чем приходится теперь ходить по заводу…
Он приоткрыл ящик стола и показал пистолет: - А в Москве прикидываются, будто ничего не знают…
Через несколько месяцев его перевели из Литвы в столицу, в Министерство судостроительной промышленности СССР. Он возглавил и успешно руководил целым главком, в который входили многие предприятия Николаева, Херсона и даже Сибири. А в средине девяностых одаренного начальника главка сгубил инфаркт.
Его величество план
Чтобы сегодняшние читатели четче представили производственную атмосферу тех лет, передам несколько эпизодов. Вся жизнь любого предприятия, даже самой маленькой артели тогда крутилась вокруг одной задачи – выполнения плановых заданий. Сменных, месячных, годовых и как итог – пятилетних. В героях ходили, прежде всего, те, кто ухитрялся выполнять планы. Даже любой ценой. В народе говорили:
- У кого план – тот и пан…
На проверках у начальника цеха, директора завода, на профсоюзных и партийных собраниях всегда подчеркивалось: Государственный план. А значит срыв его выполнения – преступление. Если при рассмотрении и утверждении месячного плана кто-то из начальников цехов или строителей заказов говорил о не реальности запланированных сроков или невозможности их выполнения, директор недовольно прерывал:
- Если нужно, то – можно…
В месячный план моего участка по одному из заказов включили установку и сварку секций юта. Это – громадные надстройки судна весом более двадцати тонн каждая. Высота пролета, в котором стоял мой блок, не позволяла производить их монтаж с соблюдением правил принятой технологии. Об этом я предупредил при утверждении плана и попросил исключить установку секций из месячного задания. В ответ услышал привычное «если нужно»… И действительно технологи нашли выход. Они предложили не строповать секцию как обычно тросами, а приварить на палубе юта громадный обух, завести в него крюк крана и таким образом протащить надстройку на место. Такую опасную работу положено выполнять во вторую смену, когда в пролете меньше людей. Контролер ОТК проверил качество сварки обуха, поставил свое клеймо и дал разрешение на подъем секции. Многотонная громада взмыла под самую крышу, но когда мы начали ее заводить на место, она краем борта уперлась в соседний блок. Технологи не учли, что при развороте габариты секции увеличиваются, и теперь ее нельзя было ни опустить на место, ни вытащить обратно. В техотделе уже все порасходились, начальства цеха нет тоже. А оставлять на ночь весящую под крышей двадцатитонную конструкцию невозможно. Мне это было ясно даже, несмотря на мою молодость и неопытность. И тогда принял решение отрезать часть борта, мешавшую проходу секции. Но когда кусок металла с грохотом полетел вниз, секция потеряла равновесие, ее облегченный край начал медленно подниматься к крыше здания. Мгновенно у меня в голове пронеслось, что сейчас произойдет. Развернувшаяся секция сбросит мост крана на землю, разворотит крышу цеха, завалит его стены и авария неизбежна…Из под крана посыпались искры, пролет погрузился в темноту. Втянув голову, я ждал грохота обвала здания. Но оказалось, секция зацепила электрический шинопровод крана, который обесточил пролет, но не дал ей перевернуться. Такелажник предложил к борту секции с вырезанным куском привязать веревку. Вдвоем мы повисли на ней, вернули в горизонтальное положение и крановщик смог втащить надстройку на место.
План в тот месяц участок выполнил. Меня даже солидно премировали. Когда передал принесенные деньги маме, она нагнула мою голову для поцелуя и с грустью констатировала:
- Ой, и ты уже начинаешь седеть…
Слесарное насыщение на моем участке устанавливала бригада Пети Назаренко. Он очень любил читать. Если остальные бригадиры в обеденные перерывы азартно забивали в бытовке козла, то Петя частенько сидел в сторонке с книгой в руках. Он учился в вечерней школе, мечтал поступить в институт и, бывало, обращался за помощью в написании сочинения или реферата. Совестливый и думающий парень был моей опорой. Поэтому самые срочные, ответственные работы всегда падали на его плечи и ему частенько приходилось оставаться сверхурочно. Однажды завод взял дополнительное соцобязательство спустить на воду головной заказ новой серии рефрежираторов к празднику Октябрьской революции. На штурм пришлось бросить бригаду Назаренко. Каждый день, даже по субботам, почти весь участок работал дополнительно по два-четыре часа. Дабы люди не разбегались после гудка мастера заходили в табельную, отбирали пропуска нужных рабочих, и они не могли выйти с завода. Чтобы не завалить план пришлось к такой практике прибегнуть и мне. К концу месяца подошел Назаренко и попросил отпустить. Показал записку классного руководителя с предупреждением исключить из школы за большое количество пропущенных уроков.
Пришлось объяснить, что без бриг